Федоров Р.Ю. Регион как социокультурное пространство: освоение, коммуникации, ценности.

Федоров Р.Ю. Регион как социокультурное пространство: освоение, коммуникации, ценности. // Северный регион: наука, образование, культура. № 2(16)/2007 – Сургут, 2007. – с. 133-139.

В современных отечественных гуманитарных исследованиях отчетливо выражено стремление рассматривать регион не только в качестве единицы географического пространства, но и как особое социально-пространственное образование с той или иной артикуляцией (политической, производственно-экономической, культурной) [1], [2], [3], [4], [5], [6].

Подобные подходы тем более оправданы, когда речь заходит об истории региона, о его генезисе. К одному из методологических подходов, дающих возможность комплексного рассмотрения социокультурных особенностей территории региона, можно отнести концепцию культурного ландшафта. Несмотря на отсутствие однозначной трактовки понятия "культурный ландшафт" в современной науке, в наиболее общих чертах, под ним можно понимать комплекс как материальных, так и духовных форм культуры (включая особенности жизненного уклада того или иного сообщества), сформировавшихся в процессе освоения территории. Очевидно, что подобный подход во многих случаях помогает избежать крайностей “одномерных” трактовок пространства культуры, рассматриваемого отдельными дисциплинами, к примеру, лишь в качестве совокупности материальных артефактов или социально-демографических процессов.

На формирование концепции культурного ландшафта значительное влияние оказало выделение И. Кантом в системе научных знаний хорологических направлений, изучающих пространственные закономерности бытия. Развивая данный подход, К. Риттером был обоснован, ставший революционным для географии, хорологический принцип, по сути, превращавший ее из “науки о размещении объектов, в науку о заполнении пространств” [7], [8].

В начале ХХ века в научный лексикон США, Европы и России понятие "культурный ландшафт" почти параллельно начали вводить К. Зауэр, О. Шлютер и Л.С. Берг [9], [10]. Первоначально под ним преимущественно подразумевались лишь материальные результаты антропогенной деятельности, противопоставленные "неокультуренной" природной среде. Однако к концу столетия в понятие "культурный ландшафт" многие исследователи все чаще стали включать слой нематериальной (духовной, идеальной) культуры [11], [12], [13], [14]. Развивая данный подход, современные исследователи соотносят закономерности формирования культурных ландшафтов не только с характером преобразования природы, но и с субъективными процессами наделения человеком среды его обитания атрибутами ценностей и смыслов культуры. Подобное понимание культурного ландшафта послужило отправной точкой к применению в его рефлексии методологических подходов, привнесенных из таких направлений философии, как феноменология, герменевтика, аксиология, структурализм и др. Так, В.Л. Каганский, определяя свой исследовательский метод как герменевтику ландшафта, осуществляет посредством него своеобразное прочтение общества по объективированным на поверхности определенных участков Земли результатам его деятельности. Опираясь на него, автор утверждает: “Всякое земное пространство, жизненная среда достаточно большой (самосохраняющейся) группы людей – культурный ландшафт, если это пространство одновременно цельно и дифференцировано, а группа освоила это пространство утилитарно, семантически и символически”. [15].

Любой культурный ландшафт можно рассматривать в качестве своеобразного "произведения", созданного жизненным укладом определенной социокультурной общности. Поэтому жизнедеятельность культурного ландшафта в первую очередь поддерживается за счет различных форм актуализации специфических социальных и культурных ценностей, присущих формирующему его сообществу.

Маршруты освоения, по которым распространялись определенные культурные ценности и связанные с ними прототипы образа жизни можно рассматривать в качестве своеобразных "силовых линий", во многом, определяющих специфику культурного ландшафта того или иного региона.

В данной работе предпринята попытка с этих позиций проследить социокультурную доминанту становления регионов, сложившихся на территории Урала и Западной Сибири в ходе поэтапного освоения и формирования соответствующих слоев культурного ландшафта: промыслового, аграрного, промышленного, нового индустриального. Одним из способов реконструкции этих слоев является ретроспективный анализ маршрутов освоения, предпринятый опять-таки не только в географическом, но и в ценностно-смысловом измерении.

В истории колонизации обширной и слабозаселенной территории Сибири решающую роль играли сухопутные и водные маршруты освоения. Первоначально их эскиз намечался строительством опорных острогов, в задачи которых входил набор несложных военно-оборонительных и представительских функций. Однако в скором времени начинался процесс обживания нового маршрута, формирования определенных устоев хозяйственной и духовной жизни, служивших образцами для наследования и распространения. Тем самым маршруты колонизации в контексте формирования культурного ландшафта можно рассматривать и более широко – как коммуникации освоения, соединяющие в себе целей ряд моментов, но главным образом, путей сообщения и человеческого общения. И если первый имеет очевидное географическое измерение, то второй обладает определенной территориальной привязкой в силу сложившегося на данном месте образа жизни локальных сообществ.

При этом освоение пространства, представленное различными структурно-коммуникативными способами (маршрутно-каркасный или же фронтирный), особым образом организует его практическую значимость и ценностную специфику. То есть можно вести речь о пространственной концентрации образцов освоения и соответственно о теоретической реконструкции культурного ландшафта как в плане аксиологии, так и в плане праксиологии. И если праксиологический аспект освоения связан с практическим смыслом деятельности, посредством которой реализуются те или иные цели материального порядка, с эффективностью этих целей, то аксиологический аспект – это прежде всего ценностно-смысловое содержание освоения и как целостного процесса и в плане всего спектра решаемых задач.

С этих позиций нами была осуществлена ретроспективная реконструкция ряда процессов освоения, оказавших влияние на социокультурную специфику современных регионов, расположенных на территории Урала и Сибири.

В ранних этапах русского освоения Сибири (конец XVI - XVII вв.) наибольшее значение имел так называемый “Сибирский путь” - комплекс первых сухопутных и водных транссибирских маршрутов. На нем было расположено большинство городов и острогов, сыгравших важную роль в закреплении за русским государством его новых восточных рубежей (Чердынь, Соликамск, Верхотурье, Тюмень, Тобольск, Тара, Енисейск, Иркутск, Ленский острог (Якутск) и др.). Данный маршрут можно рассматривать в качестве своеобразного коммуникативного канала, посредством которого на территорию Сибири привносились определенные прототипы духовной и хозяйственной жизни, начинавшие формировать ее социокультурное пространство. Ценностный характер освоения, осуществлявшегося по этому маршруту, в большинстве случаев соответствовал специфике доиндустриального общества, в котором доминировали промысловые и аграрные формы хозяйствования. Как правило, подобному обществу присущи близкие к архаическим ценностные инварианты культуры, выраженные в высоком значении традиций, доминировании религиозных институтов над светскими, преобладании общинных поселенческих моделей, со свойственными им механизмами этической саморегуляции. Для поселений, возникших в результате доиндустриального освоения характерна органичная вписанность в окружающую природную среду при незначительном антропогенном воздействии на нее, что было свойственно первым сибирским городам.

В общих чертах можно сделать следующие выводы о характере освоения, доминировавшего в этот период русской колонизации территории Урала и Западной Сибири.

С точки зрения праксиологии освоения, ее основные цели заключались в развитии на новых территориях промысловых типов хозяйствования, направленных на присвоение их природных ресурсов, имевших высокую стоимость и важное стратегическое значение для метрополии (пушнина, соль и т.д.).

В характере аксиологии освоения того периода можно выделить несколько доминирующих черт. Во-первых, это склонность многих первопроходцев, казаков, купцов, гулящих людей той эпохи к поиску новых, неосвоенных территорий для реализации своих духовных и нравственных жизненных идеалов. Данная черта была особенно характерна для населения Русского Севера. Его высокая пространственная мобильность и склонность к первопроходчеству объяснялась практическим отсутствием на его территории, прикреплявшего крестьянство к одному месту крепостного права, суровыми природными условиями, стимулировавшими развитие дальних промыслов и торговых связей [16], [17]. Еще одной важной чертой аксиологии освоения этого периода можно назвать стремление к своеобразной "сакрализации" осваиваемых территорий путем утверждения на них наиболее важных атрибутов русской государственности и духовной культуры, обоснования провиденциального характера их присоединения к Руси (эта тенденция хорошо "прочитывается" в таких исторических источниках, как "Кунгурская" летопись С.У. Ремезова). Данный процесс можно считать важной предпосылкой к началу формирования своеобразного регионального самосознания на территории Сибири.

XVIII столетие ознаменовалось началом ряда экономических и социокультурных процессов в значительной степени изменивших как географию коммуникаций, так и ценностный характер освоения территории Сибири.

В это время на смену "Сибирского пути" приходит, прошедшая на несколько сотен километров южнее, новая система сухопутных транссибирских трактов. Этот маршрут объединил ряд крупных промышленных и аграрных центров (Пермь, Кунгур, Екатеринбурнг и др.), постепенно начинавших вытеснять с исторической сцены ранние форпосты освоения Урала и Сибири.

Предпосылки этих сдвигов следует искать в проведении в жизнь реформ Петра I. В 1710-х годах благодаря принудительным мерам Петра, направленным на развитие торговли в Петербурге, был наложен запрет на транспортировку через архангельский порт наиболее важных товаров. Данная политика способствовала резкому падению экономического значения сыгравших важную роль в ранних этапах освоения Сибири торговых центров Русского Севера, сообщение с которыми осуществлялось по "Сибирскому пути" (Великий Устюг, Тотьма, Каргополь, Сольвычегодск).

Одним из решающих факторов, повлиявших на характер изменения транссибирских маршрутов освоения, стало формирование в этот период крупных промышленных центров на Урале.

В отличие от прежних городов-острогов, выполнявших преимущественно административные, торговые и военно-оборонительные функции, организующими доминантами новых типов поселений нередко становились заводы. Главенствующую роль в их социальной жизни брали на себя новые светские институты, такие, как Берг-коллегия, Горная канцелярия и др. В культурном ландшафте построенных в XVIII веке крупнейших центров экономической и культурной жизни Урала – Екатеринбурга и Перми можно проследить воплощение целого ряда новых градообразующих стандартов, впервые получивших развитие в Петербурге, городе, в котором были заложены “основы принципиально иной поселенческой организации со своими смыслообразующими и коммуникативными центрами” [18].

В строящихся с начала XVIII века городах-заводах получили развитие процессы рационализации и секуляризации их культурного ландшафта, стремление подчинить силы природы практическим задачам производства. В результате, к концу XVIII столетия на территории Урала была сформирована специфическая система расселения, представляющая собой разветвленную сеть городов-заводов. Историк и этнограф П.С. Богословский называл ее в своих работах "уральской горнозаводской цивилизацией", тем самым, делая особый акцент на ее рассмотрение в качестве самобытного региона, возникшего в результате промышленного освоения. Помимо его выдающегося производственно-экономического значения он включал в это понятие ряд уникальных социокультурных черт, характерных для живущего в нем сообщества [19].

В дальнейшем промышленные черты освоения продолжали формировать не только экономический, но и социокультурной облик Уральского региона. Воплощаясь в разные организационные и технологические обличия процессы индустриального освоения, разворачивавшиеся на его территории, сохраняли свои специфические ценностные инварианты.

Праксиологию освоения, доминирующую в региональных сообществах индустриального типа, в общих чертах можно свести к практическому преобразованию окружающей среды, преследующему задачи производства определенных материальных благ. М. Вебер, одним из первых сформулировавших концепцию индустриального общества подчеркивал значимость в его системе ценностей формально-рационального начала [20]. Его аксиологическую актуализацию можно проследить в специфических поселенческих моделях, возникающих в результате индустриального освоения. На смену присущих доиндустриальным сообществам, передаваемых посредством традиций синкретических знаний и навыков, необходимых для поддержания жизнедеятельности и культуры популяции, в индустриальном обществе происходит строгая дифференциация областей знаний и профессиональных сфер. В связи с этим появляются специфические системы ценностей, присущие тем или иным отраслям деятельности, профессиям. Определяющее место в жизни индустриального общества начинают играть организации. В качестве общественной формации, осуществляющей освоение, вместо общины выступает коллектив.

Наиболее ярко выраженным примером актуализации праксиологических и аксиологических аспектов индустриального освоения в масштабах отдельно взятого региона, стало новое индустриальное освоение территории Тюменского и Томского Севера. В случае горнозаводского Урала промышленное освоение, как правило "произрастало" из сложившейся здесь ранее аграрной среды. Большинством его агентов, участвовавших в производственном процессе, были приписанные к заводам крестьяне, позднее - сельские жители, переезжавшие в город [21]. Начавшееся в 1960-е годы новое индустриальное освоение северных районов Западной Сибири складывалось по принципиально иной схеме. Здесь на слабозаселенных или практически безлюдных территориях первоначально была сформирована матрица производственного комплекса. Ее пространственная структура была намечена строительством рабочих поселков, расположение которых было "привязано" к крупным месторождениям. Первоначально их население отличалось значительной "текучестью", пространственной мобильностью и преимущественно состояло из приехавших из разных уголков страны приглашенных специалистов и вахтовых рабочих. Данное обстоятельство определило то, что социальный фактор в них был представлен преимущественно организацией, и в значительно меньшей степени коммуникацией [22]. Однако в скором времени начался процесс своеобразного обживания зоны нового освоения, в котором важную роль играли коммуникативные факторы. На уровне человеческого общения здесь имел место процесс постепенной инверсии от формально-организационных форм межличностных взаимодействий к непосредственным контактам. На уровне наземных коммуникаций шел процесс формирования опорного каркаса, объединяющего расположенные на значительном удалении узловые центры освоения [23].

Процесс урбанизации территории Тюменского Севера способствовал постепенному перерождению первоначальных ценностей ее освоения. На ранних этапах, ценностная парадигма освоения региона носила преимущественно мононаправленный характер. В первую очередь она сводилась к созданию производственного комплекса, призванного любой ценой обеспечить интенсификацию добычи полезных ископаемых. Поэтому многие поселения, возникшие в период нового индустриального освоения, отождествлялись с сугубо утилитарными функциями и, по сути дела, не были рассчитаны на длительное проживание в них людей. Процесс обустройства возникших городов и рабочих поселков, связанный со строительством жилых районов, социальной инфраструктуры, появлением учреждений образования и культуры, стал своеобразным индикатором формирования новой региональной общности индустриального типа. Невольным образом он способствовал усложнению освоенческих ценностей, началом которого стало повышение общественного внимания к комплексу специфических для данного региона экологических, социальных и культурных проблем.

Несмотря на то, что сегодня ресурсодобывающая отрасль продолжает играть решающую роль в экономической и социальной жизни региона, в нем все большее внимание начинает уделяться поиску альтернативных путей их развития. Среди них можно выделить попытки возврата к традиционным ценностям доиндустриального освоения и тенденции к формированию постиндустриального сектора социально-экономического развития. Говоря о первом варианте, можно привести примеры возрожденbя заповедных территорий (родовых угодий) для ведения традиционного жизненного уклада коренных народов Севера или случаи, когда приехавшие когда-то на Тюменский Север бывшие участники его индустриального освоения начинают перенимать опыт промыслового хозяйствования его старожильческого населения [24]. Второй путь подразумевает развитие непроизводственного (постиндустриального) сектора социально-экономической жизни региона, включающего образование, информационные технологии, различные виды сервисных услуг и т.д.

Данные тенденции можно рассматривать в качестве индикатора диверсификации ценностной парадигмы развития региона. Этот процесс включает в себя не только появление новых, но и возрождение некоторых старых ценностей освоения в социокультурном пространстве региона. Примером этого может служить возрастающий в последнее время интерес к развитию обойденных стороной индустриальным освоением территорий, обладающих высоким экологическим или рекреационным потенциалом. Все большее значение в качестве духовных и историко-культурных центров регионов приобретают исторические города, расположенные на ранних маршрутах освоения территории Урала и Сибири (Чердынь, Соликамск, Верхотурье, Тобольск). Несмотря на то, что некоторые исторические маршруты или фронтирные зоны освоения давно прекратили свое существование ("Сибирский путь" XVII - первой половины XVIII вв., "засечные линии", расположенные на территории Южного Урала и Западносибирской равнины, некоторые маршруты старопромышленного освоения Среднего Урала и т.д.) в социокультурном пространстве современных регионов они продолжают имплицитно присутствовать в качестве своеобразных "силовых линий", репродуцирующих специфические культурные ценности.

Подобное понимание социокультурного пространства региона невольным образом свидетельствуют о необходимости пристального изучения взаимодействий в нем разных исторически-сложившихся ценностей освоения. Одна из его актуальных проблем состоит в поисках путей к тому, чтобы социокультурные различия внутри региона играли не деструктивную, а созидательную роль в его развитии. Для решения этой задачи, в адаптированном виде, может представлять интерес концепция поляризованного ландшафта, сформулированная Б.Б. Родоманом. В ней автором была предложена идеальная модель культурного ландшафта территории, построенного по принципу пропорционального чередования различных функциональных зон (административных, промышленных, историко-культурных, селитебных, рекреационных и т.д.), не только гармонично дополняющих, но и “работающих” друг на друга. Как было отмечено Б.Б. Родоманом: “не только наличие каких либо природных и культурных богатств, но и различия их от места к месту сами по себе являются важными ресурсами” [25]. При таком подходе становится очевидным, что залогом сбалансированности и гармоничности социокультурного пространства региона является его ценностное разнообразие, дополненное наличием как разветвленной сети транспортных “кровеносных артерий”, так и “нервной системы”, состоящей из разносторонних культурных коммуникаций.

 ЛИТЕРАТУРА
1. Регионализация в развитии России: географические процессы и проблемы. / Под ред. А.И. Трейвиша и С.С. Артоболевского. – М.: Эдиториал УРСС, 2001. – 296 с.
2. Регионы и регионализм в странах Запада и России. – М., ИВИ РАН, 2001 – 260 с.
3. Туровский Р.Ф. Политическая регионалистика. Издательство: ГУ ВШЭ. М.: 2006. – 792 с.
4. Социокультурный портрет региона. Типовая программа и методика, методологические проблемы. Под ред. Н.И.Лапина, Л.А.Беляевой. М.: ИФ РАН, 2006. - 325 с.
5. Аванесова Г.А., Астафьева О.Н. Социокультурное развитие российских регионов: механизмы самоорганизации и региональная политика. М.: Изд-во РАГС, 2004. - 314 с.
6. Стрелецкий В.Н. Географическое пространство и культура: мировоззренческие установки и исследовательские парадигмы в культурной географии. // Известия РАН. Серия географическая, 2003, №2, с. 114-120.
7. Там же.
8. Замятин Д.Н. Моделирование географических образов. Пространство гуманитарной географии. Смоленск: Ойкумена, 1999. – 256 с.
9. Берг Л.С. Предмет и задачи географии // Изв. РГО, 1915. Т. 51. Вып.9. С. 463-465.
10. Sauer K. Morphology of Landscape // University of California/ Publications in Geography. 1925, Vol. II, №2.
11.  Культурная география. – М.: Институт Наследия, 2001. – 192 с.
12.  Веденин Ю.А. Культурный ландшафт как объект наследия. – М.: Институт наследия; СПб.: Дмитрий Буланин, 2004. – 620 с.
13.  Каганский В.Л. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство: Сборник статей. – М.: Новое литературное обозрение, 2001. – 576 с.
14.  Калуцков В.Н. Основы этнокультурного ландшафтоведения. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2000. - 94 с.
15.  Каганский В.Л. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство: Сборник статей. – М.: Новое литературное обозрение, 2001. – С. 24.
16. Булатов В.Н. Русский Север. – Архангельск: Изд-во Поморского университета, 1998. – 352 с.
17. Добрыднев В.А. Поморье и колонизация Западной Сибири: конец XVI - начало XVIII вв.: Автореф. дис. ... канд. ист. наук: 07.00.02 / Помор. гос. ун-т им. М.В. Ломоносова. - Архангельск, 2003. - 25 с.
18. Ганопольский М.Г. Региональный этос: истоки, становление, развитие. – Тюмень: ТюмГНГУ, 1998. – с. 90
19.  Баньковский Л.В. Сад XVIII века. Соликамск, 2001. - с. 20
20.  Вебер М. Избранные произведения. – М.: “Прогресс”, 1990. - 804 с.
21.  Горнозаводские центры и аграрная среда в России: взаимодействия и противоречия. - М.: Наука, 2000. - 261 с.
22.  Ганопольский М.Г. Региональный этос: истоки, становление, развитие. – Тюмень: ТюмГНГУ, 1998. – 160 с.
23.  Ганопольский М.Г., Литенкова С.П. Структура расселения в Тюменской области: особенности генезиса и перспективы развития // Известия РАН. Серия географическая. 2005. №3. - С. 56-62
24.  Налетов А.М. Взаимодействие была коренных малочисленных народов Севера и культуры переселенцев в современных условиях. Автореф. дис. …, канд. философ. наук: 24.00.01 / Тюм. гос. ун-т. - Тюмень, 2005. - 22 с.
25. Родоман Б.Б. Поляризованная биосфера. Смоленск: Ойкумена, 2002. - С. 24

 

 

© 2007 Тюменский научный центр СО РАН Webmaster - Роман Федоров